Хроники
   Жакко

Пусть только найдется умник, который начнет доказывать, будто сны не могут длиться всю ночь. Еще как могут! Наваливаются безысходностью и беспощадностью, шарят по закоулкам памяти, обшаривают сусеки изворотливости.

Когда сон страшен, хочется перевернуться на другой бок, стряхнуть с груди кота или руку жены, вздохнуть полной грудью и провалиться в созерцание чего-нибудь незамысловатого, легкого, чтобы потом посмеяться за утренним чаем. Но бывает иначе: смеяться во сне не тянет, а просыпаться жалко. Словно сериал смотришь — вроде и не про тебя, а сопереживаешь, как за свою шкуру. События чепуховые, а жутко проснуться и не узнать: убили тебя или нет? Наказали или, напротив, наградили?

Однажды мы с Иосифом Виссарионовичем замутили во сне нечто героическое. Не подумайте, что я сталинист. Просто ситуация сложилась под стать тому историческому периоду. Что именно мы делали — убей, не помню. Точно не экспроприацию и не столбы для ГУЛАГа закапывали. Может, колоски собирали или мандарины сдавали по продразверстке. Лучший друг советских героев одобрительно попыхивал трубкой и ласково подталкивал к новым свершениям.

Я знал человека, встречавшегося с отцом народов. Профессора Крылова вождь наградил кожаном со своего плеча за скромную заслугу: в годы войны молодой ученый нашел в сибирской тайге участки с прямослойной древесиной для ружейных прикладов. Профессор уверял: ни разу не видел вождя с окровавленными по локоть руками.
А я в тот момент поймал себя на честолюбивом жесте — ощупывал гимнастерку, размечая место под орден. Правда, быстро одумался: времена суровые, орденоносцев Боевого Красного Знамени было наперечет — чтобы расстрельные списки составлять удобнее. Короче, понял я, что награда — это ловушка, и благоразумно решил проснуться.

Гораздо приятнее вышло общение с заклятым союзником сэром Уинстоном Черчиллем. Прогуливались мы по садику наедине, потому и манеры были непротокольные. Престарелый сэр оправлялся после инсульта, безбожно курил «Romeo & Julieta» и не отказывался от моей помощи — ногу он заметно приволакивал. Дикция у него и в лучшие годы была паршивенькой, а тут еще сигара во рту, инсульт в мозгах и мое убогое знание языка. Но, странное дело, я понимал его прекрасно. Он рассказывал о покупке свиноматки на Абингдонской ярмарке, о собственном рационе откорма и о том, что осенью непременно возьмет приз на выставке в Оксфордшире. При этом сэр то и дело высвобождал руку из моей и вскидывал ее в победном жесте «V».

Эх, жаль. В конце жизни старый моряк ратовал за торговлю с Советами всем, кроме оружия. Но говорил он со мной, размахивая недокуренной сигарой, — значит, оставалось нам от силы минут пятнадцать. Успел бы я сторговать у него черного поросенка от рекордсменки, да будильник зазвонил. Наяву я еще часа два глупо улыбался и сам приволакивал ногу.

А вот сон без исторических личностей измучил меня похлеще бразильского сериала. Для съемки великих персон моя фантазия явно была малобюджетной.

В четверг утром я гладил мундир, нашивал погоны и с ужасом рассматривал прыщ на носу. В голове не укладывалось: все экзамены уже сданы, даже те, к которым я не готовился. Помню, что ни одного вопроса в билете не мог прочитать, как ни тер глаза, и брал куражом, громким голосом да блеском глаз. Преподаватель прятал слезы и норовил снять звезды с погон, чтобы вручить их мне вместе с зачеткой. Я закончил военное училище!

Во сне не удивляют странности. Я никогда не видел этих стен, этих преподавателей, даже тех, с кем стоял в строю. Я просто знал: сегодня дипломы, предписания, а через пару дней — разъезд по гарнизонам с честолюбивыми планами.
А пока я едва увернулся от струи пара из-под утюга и проснулся. Часы показывали три ночи. Можно было спать дальше.

Построение было в разгаре. Оркестр справа поблескивал медью. Отцы-командиры вглядывались не в лица — даже для мыльных снов это штамп, — они изучали внешний вид. И тут я поймал перекошенный взгляд командира взвода. Боже мой! Все люди как люди, а у меня аксельбанты из старой бельевой веревки, и на правой ноге нет сапога — лишь голая ступня на размеченном асфальте. (Ну, тут понятно: во сне нога замерзла, вот и доложилась образно.) От смущения я рванул в казарму, но строй сомкнулся за моей спиной.

Часто ли вам удается найти во сне то, что срочно необходимо? Мне и наяву это не всегда под силу. Я метался по этажам и вдруг увидел девушку со светлыми волосами, гладко зачесанными к затылку. Вижу впервые, но точно знаю: ее зовут Оленька, через неделю свадьба, и негоже молодому лейтенанту ехать в войска холостым. Иначе к тридцати пяти заработаешь гастрит, к сорока — тремор рук, к пенсии — стойкий цинизм и полную непригодность к гражданской жизни. Она смотрит на меня с ужасом и омерзением. Я вскинул руку, чтобы окликнуть ее, и... проснулся.

Рядом мирно посапывала Лизонька. Слава богу! Хотя бы жениться не нужно. Но где взять аксельбант и сапог?

Справа от входа в казарму стоял дневальный, слева — гостиничный ресепшн. Правой рукой я отдал честь, левой схватил ключ с огромным набалдашником. В глубине вестибюля старушка торговала зеленью. Я тупо смотрел на плетеные косички лука, прикидывая, заменят ли они аксельбант. Старушка молча протянула мне моченое яблоко. Я впился в тугую кожицу.

Вы ели моченые яблоки из бочонка с квашеной капустой? У них есть короткий миг, когда они еще похожи на свежие: блестящая кожица едва сдерживает напор углекислоты. Стоит повредить оболочку — и плод взрывается. Он взорвался. Теперь я был не просто без сапога и с грязным аксельбантом — я был с ног до головы забрызган соком и ошметками.

Грузовой лифт с грохотом поднял меня на пятый этаж, где я вышел... к озеру. Теплое солнце высушило мундир. Ошметки осыпались. Сапог с фуражкой одумались и вернулись на место. Оставалась одна проблема — получить диплом и предписание.

Я вернулся в училище. Плац был пуст, лишь лозунг «Учиться военному делу настоящим образом» да пальма с елочными игрушками. Не у кого было спросить: «А как же я?»

Весь следующий день я бродил по коридорам. Везде стояли столы, молодые лейтенанты без кителей шумно обмывали звезды. Время от времени открывались двери, и кто-то, швыряя баулы в кузов, прощался с такой яростью, будто хотел успеть сказать всё хорошее и двинуть кулаком в нос обидчику, а потом бежать следом с пьяными соплями и кричать: «Прости, братан!..»

Я не был ни среди уезжающих, ни среди провожающих. Я опоздал на ту процедуру, что объединяет в братство. Еще два-три дня — и я автоматически стану дезертиром. От этой мысли я передернул плечами и снова проснулся. За окном серело, дворники шаркали метлами по асфальту.

...Гулкие шаги раздались в дальнем углу вестибюля. Навстречу шел полковник с повязкой дежурного. Я обрадовался и скороговоркой выложил свою нелепую историю.
— Боже мой, сынок, — мягко сказал полковник. — Я сам был в такой ситуации сто тридцать семь снов назад. Скажи лишь, как тебя кличут в миру?

В его руках возникла тяжелая бакелитовая трубка. Я воспрял духом, поправил перед зеркалом галстук и машинально выпалил полное имя, отчество, фамилию и год рождения.

Рука дежурного офицера медленно поползла вниз. Трубка бесшумно легла на рычаги. Осипшим голосом полковник произнес:
— Спасибо. Ваши услуги армии больше не нужны.

Я хотел возразить, но взгляд упал в зеркало. Оттуда смотрело чужое грузное тело, седые волосы и немолодое, измятое жизнью лицо.

За окном занималось утро. Я пошел готовить кофе — делам, в отличие от армии, я был еще нужен. Но, проходя мимо прихожей, я вдруг остановился и машинально провел ладонью по пустому плечу, туда, где когда-то, в другой жизни, должен был висеть аксельбант.